ственностыо сознания и нравственного быта, которая вообще лежит в бесспорной основе наших мнений и поступков. От этого двойства люди, повидимому, очень развитые, беспрестанно поражены неожиданным, взяты врасплох, возмущаются против неминуемого, борются с неотразимым, идут мимо нарождающегося и лечат всеми аллопатиями и гомеопатиями - дышащих на ладан. Они знают, что их часы были хорошо поставлены, 110, как «неоплаканный» Клейнмихель *, не могут понять, что меридиан не тот. Доктринерство, схоластика мешают поннманью, простому, живому пониманыо больше, чем изуверство и невежество. Тут остались инстинкты мало сознанные, но верные; сверх того, невежество не исключает страст- , наго увлеченья, изуверство - непоследовательности, а доктрина верна себе. Во время итальянской войны один добрый, почтенный профессор * читал своим слушателям о великих успехах международного права; о том, как некогда крупно наброшенные основания Гуго Гроция, развиваясь, внедрнлись в народное и правительственное сознание; о том, как вопросы, которые прежде разрешались реками крови, несчастиями целых провинций, целых поколений,- разрешаются теперь, как гражданские вопросы между частными людьми, на началах международной совести. Кто же, кроме каких-нибудь старых кондотьеров по ремеслу, не будет согласен с доцентом, что это одна из величайших побед гуманности и образования над дикой сиJ1ой? Беда не в том, что суждение доцента несправедливо, а в том, что человечество этой победы вовсе не одерживало. Когда профессор красноречивой речью увлекал юношей в эти созерцания мира, на полях Мадженты и Сольферино делались другие комментарии на международное право. Итальянская война тем меньше могла быть устранена какими-нибудь амфиктионовыми судами, что на нее никакой международной причины не было, так как не было спорного предмета. Войну эту Наполеон вел с медицинской точки зрения, чтоб угомонить фран495
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==