крестьян и дворянского представительства, с своим переворотом сверху вн.uз. Не замечая, наконец, что уже царствует Николай, он стучится и к нему в двери и тоJ11<ует этому ограниченному фрунтовику о том, «что подымаются бури, что быть беде, что надобно дJiя сохранения трона делать уступки», и никак не может сообразить, за что АJiександр в 1820 веJiел ero посадить в крепость, а из передней Николая его велел вывести жандармам обер-жандарм Бенкендорф. Ему бы спросить у Сперанского, как крутые горки плоского Петербурга укатывают рьяного коня и делают из него почтенную упряжную клячу, важно ходящую в шорах. Но как же эти люди могли так обманываться, или зачем же их обманывал Александр? Да этого вовсе не было. Мы не имеем ни малейшего права по крайней мере до 1806-7 года сомневаться в его искреннем желании обJiеrчить судьбу своих подданных: оградить 1,рестьян от злоупотребления помещиков, от злоупотребления чиновников, от подкупного суда и несправедливости сильных. Александр не ставил исключительной целью своего царствования тупое поддержание и увеличение своей власти, как какой-нибудь Николай. Он не желал, чтоб его слово равнялось приему стрихнина, он домогался, чтоб его не только боялись, но и любили. В самые страстные минуты он мог не тоJiько выслушать мнение другого, но и принять его. Решившись расстрелять в 1812 году Сперанского, он отменил безумную казнь, поговоривши с академиком Парротом *. Все это так, но сделать что-нибудь путного для русского народа он. не мог. В этом-то и состояла трагическая роль его. И почем знать, не ударился ли он во внешние войны оттого, что он стал разглядывать закоJiдованный круг, который расширялся всякий раз, когда он приказыва.1 набор, увеличивал тяги народные, и тотчас суживался, когда .он предпринимал что-нибудь для народа. Он становится нер_ешителен, его давит недоверие к другим, неуверенность в себе; колебание растет с поражениями, растет с победами; из Парижа он возвращается мрачным мистиком,- не хочет больше ни пересоздавать, ни 444
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==