ляли опомниться; их речь будто потрясала венценосцев, но из этого ничего не вышло, другие стучались в избу, но не могли ничего сказать мужику, так разошлись их языки. Крестьянин смотрел сурово и недоверчиво на этих ~щары несущих данаев» * и с горестью отходили от него раскаивающиеся, сознавая, что у них нет родины. Сироты мысли, сироты любви, иностранцы дома, разобщенные между собой, эти пять-шесть лучших людей в России гибли в праздности, окруженные безучастием, ненавистью, непониманием. Новиков сидел в крепости, Радищев - в Илимске. Хороша им показалась, вероятно, Россия, когда Павел их выпустил? ... Ничего нет удивительного, что все с упованьем взглянули на Александра. Молодой, прекрасный собой, с кротким и задумчивым взглядом, застенчивый и чрезвычайно пр11ветлr1вый, он мог очаровать их. Разве он не страдал о болях России, как они? Разве он не хотел их исцелить, как они? .. Но он, сверх того, и мог это сделать, так по крайней мере им казалось. И Радищев, дорого заплативший за то, что пожалел черную Русь,- идет с такою же верой, как Каразин, предлагать свои силы юному императору, и его он принимает. Рьяно бросается Радищев на работу, пишет ряд законодательных проектов, которые должны вести к уничтожению крепостного состояния, телесных наказаний. Но вдруг, как-то потолковавши, не с ямщиком, а с графом Завадовским *, он остановился, замялся, на него напало сомнение, страх, он подумал, подумал, налил себе стакан купоросного масла и выпил его. Александр послал к нему своего лейб-медика Вилье помочь было поздно. Вилье только сказал, глядя на черты агонизирующего: «Должно быть, этот человек был очень несчастен!» Должно быть! Это было осенью 1802 года, Каразин тогда был в силе, он Радищева знал очень хорошо, даже затерял как-то тетрадь его проектов - но потрясающий пример не подействовал. Высланный из дворца, он возвращается через пять лет, через десять лет, через двадцать, через тридцать, с своим проектом освобождения 443
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==