Встреча наша в Париже * была не радостна, но прош11шута чуnством искреннего и глубокого созпанья, что буря нс nырвала далеко пустившего свои корни дерева, что нас разъединить нелегко. В длинных разговорах того nремени одна вещь удивила меня, и я ее исследовал несколько раз и всякий раз убеждался, что я прав. Вместе с оставшейся горячей симпатией к Г<ервегу> Natalie словно свободнее вздохнула, вышедши из круга какого-то черного волшебства; она боялась его, она чувствовала, что в его душе есть темные силы, ее пугал его бесконечный эгоизм, и она искала во мне оплота и защиту. Ничего не зная о моей переписке с Natalie, Г < ервег> понял что-то недоброе в моих письмах. Я действительно, помимо другого, был очень недоволен им. Эмма рвалась, плакала, старалась ему угодить, доставала деньги,- он или не отвечал на ее письма, или пнсал I<олкости и требовал еще и еще денег. Письма его ко мне, сохранившиеся у меня * скорее похожи на письма встревоженного любовника, чем на дружескую переписку. Он со слезами упрекает меня в холодности; он умоляет не покидать его; он не может жить без меня, без прежнего полного, безоблачного сочувствш1; он проклинает недоразумения и вмешательство «безумной женщины» (то есть Эммы); он жаждет начап) новую жизнь,- жизнь вдалн, жизнь с намн - и снова называет меня отцом, братом, близнецом. На все это я писал ему на разные лады: «Подумай, можешь лн ты начать новую жизнь, можешь ли стряхнуть с себя... порчу, растленную цивилизацию», и раза два напомнил Алеко, которому старый цыган говорит: «Оставь нас, гордый человек, ты для одного себя хочешь свободы!» * Он отвечал на это упреками и слезами, ,ю не прогосорался. Его письма 1850 и первые р,:~зговоры в Ницце служат страшным обличительным документом ... чего? Обl\1ана, коварства, лжи? .. Нет; да это было бы и не ново,- а той слабодушной двойственности, в которой я много раз обвинял западного человека. Перебирая часто вес подробности печальной драмы нашей, я всегда останавливался с изумлением, как этот челопек ни разу, 516
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==