нужен ни привет, ни ласка, а что он вянет и гибнет без близкой руки, что он так одинок и несчастен, что хотел бы умереть; что он глубоко уважает Эмму, но что его нежная, иначе настроенная душа сжимается от ее крутых, резких прш:юсновений и «даже от ее громкого голоса». Затем следовали страстные уверения в дружбе ко мне ... В этом лихорадочном и нервном состоянии я стал разглядывать чувство, испугавшее меня - за него столько же, сколько за меня. Мне казалось, что его дружба к Natalie принимает больше страстный характер ... Мне было нечего делать, я молчал и с грустью начинал предвидеть, что этим путем мы быстро дойде;--,1 до больших бед и что в нашей жизни что-нибудь да разобьется ... Разбилось все. Постоянная речь об отчаянии, постоянная молитnа о Р.нимании, о теплом слове, зависимость от него - и плач, плач - все это сильно действовало на женщину, едва вышедшую из трудно приобретенной гар1,ююш 11 страдавшую от глубоко трагической среды, в которой мы жили. - У тебя есть отшибленный уголок,- говорила мне Natalie,- и к твоему характеру это очень идет; ты нс понимаешь тоску по нежному вниманию матери, друга, сестры, которая так мучит Г<ервега>. Я его понимаю, потому что сама это чувствую ... Он - большой ребенок, а ты совершеннолетний, его можно безделицей разогорчить и сделать счастливым. Он умрет от холодного слова, его надобно щадить ... зато какой бесrюнечной благодарноетью он благодарит за малейшее внимание, за теплоту, за участие ... Неужели? .. Но нет, он сам сказал бы мне, прежде чем говорить с нею ... и я свято хранил его тайну и не касался до нее ни одним словом, жалея, что он со мной не говорит ... Можно беречь тайну, не вверяя ее никому, но только никому. Если он говорил о своей любви, он не мог молчать с человеком, с которым жил в такой душевной близости, и тайну, так близко касающуюся до него - стало, он не говорил. Я забыл на это время старый роман под заглавием «Арминий»! ... В конце 1849 я поехал из Цюриха n Париж, хлопа33 А. И. Герцен, т. 5 513
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==