потом по имени, она раскрыла глаза и улыбнулась черными, сухими и растреснувшиыи губами. С этой минуты здоровье стало возвращаться. Есть яды, которые злее, мучительнее разлагают человека, нежели детские болезни, я и их знаю, но тупого яда, берущего истомой, обессиливающего в тиши, оскорбляющего страшной ролей праздного свидетеля, хуже нет. Тот, кто раз па своих руках держал младенца и чувствовал, как он холодел, тяжелел, становился !{аыенным; кто слышал последний стон, которым тщедушный организм умоляет о пощаде, о спасении, просится остаться на свете; кто видел на своем столе красивый гробик, обитый розовым атласом, и беленькое платьице с кружевами, так отличающеесп от желтого личика, тот при каждой детской болезшr будет думать: «Отчего же не быть и другому гробику вот на этом столе?» Несчастие - самая плохая Ш!{Ола! Конечно, человек, много испытавший, nыrюс..1ивсе, но ведь это оттого, что душа его помята, ослаб.1ена. Человек изнашивается и становится трусливее от псренссешюго. Он теряет ту уверенность в завтрашнем дпе, без которой ничего делать нельзя; он становится равнодушнее, пото:му что свыкается с страшными мыслями, наконец оп боится несчастий, то есть боится снова перечувствовать ряд щемящих страданий, ряд замиранrrй: сердца, которых память не разносится с тучами. Стон больного ребенка наводит на меня такой внутренний ужас, обдает таким холодом, что я должен делать большие усилия, чтоб победrпь эту чисто нервную память. l Ia другое утро той же ночи я в первый раз пошел пройтиться; на дворе было холодно, тротуары были слегка посыпаны инеем, но, несмотря ни на холод, ни на ранний час, толпы народа покрывали бульвары, мальчишки с крпком продавали бюльтени: слишком пять миллионов голосов клали связанную Францию к ногам Людоюrка-Наполеона. Осиротевшая передняя, наконец, нашла своего барина!* 495
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==