шенно национальную фигуру шакала порядка, ка1<0е клеймо 011 выжег на плече своей «прелестной Франции». В Жан Вальжане нам только понятна его внешняя борьба доброго, несчастного зверя, травимого целым гончим обществом. Внутренняя борьба его для нас остается посторонней; этот сильный человек мышцами и волей в сущности чрезвычайно слабый человек. Святой каторжник, Илья Муромец из ту.nонских галер, акробат в пятьдесят лет и влюбленный мальчик чvть не в шестьдесят, он исполнен суеверья. Он верует в клеймо на плече; он верует в приговор; он верует, что он отвержеrшый человек, оттого что трид1~ать лет тому назад украл хлеб, да и то не для себя. Его добродетель - болезненное раскаяние; его любовь - старческая ревrюсть. Натянутое существование его поднимается до истинно трагичес1<ого значения только в конце книги, от бездушной ограниченности Козеттина мужа и безграничной неблагодарности ее самой. И тут Жан Вальжан действительно граничит с нашими стариками - раскаяние одного и правота других смешивается в жгучем страдании. Ртуть термометра, замерзшая в пулю, обжигает, как раскаленная пуля из свинца. Сознание правоты, отхватывающее полсердца, полсуществования, стоит угрызения совести, и еще хуже - тут есть искупление исповеди, вознаграждение, там ничего. Между стариком девяностых годов, фанатиком, фантастом, идеалистом, и сыном, который старше его осторожностью, благоразумием, разочарованием, сыном, через край удовлетворенным «меньшей · линией», и внуком, который, щеголяя в мундире императорского гида, мечтает о том, как бы лукнуть в супрефекты, pour ехр loiter sa position 1 ,- нарушено естественное отношение, нарушено равновесие, искажена органическая преемственаость поколений. )Кан Вальжан в своей старческой девственности, в своей лирической, личной сосредоточенности сам не знал, чего требовал от молодой жизни. Чего хотел он, в самом деле. от Козетты? Разве она могла быть его подругой? Он в неопытной непочатости своего сердца 1 чтобы выгодно использовать свое положение ( франц.). 488
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==