~<луба и византийского университета *,- вместе с преступным Михайловым, с злокачественным «Великорусом»*, с крамольными студентами, не пощаженными - ни православным «Днем», ни бироновским профессорством, ни даже самим полицмейстером Сечинским, Прости, Мое.ква, приют родимый! -... Как же она изменилась с тридцатых, сороковых годов ... с тех времен, когда Белинский начинал свое литературное поприще, Грановский открывал свой курс! Что был тогда ее святой, ее непорочный университет, 1<0торый тревожил подозрительного и сумрачного тирана в Зимнем дворце? Что было тогда московское общество с своими литературными кругами, философс1<ими спорами, с своими «фрондерами», как их называл Гакстгаузен? Все, что впоследствии развилось и вышло наружу, все, около чего теперь группируются мнения и лица, все зародилось в эту темную московскую ночь, за свечкой бедного студента, за товарищеской беседой на четвертом этаже, за дружеским спором юношей да отроков. Там из неопределенной мглы стремлений, из горести и упования отделились мало-помалу, как два волчьих глаза, две световые точки, два фонаря локомотива, растущие на всем лету, бросая длинные лучи света. один на пройденный путь, другой на путь предстоящий. В Москве была умственная инициатива того времени, в ней подняты все жизненные вопросы, и в ней на разрешение их тратилось сердце и ум, весь досуг, все существование. В Москве развились Белинский и Хомяков. В Москве кафедра Грановского выросла в трибуну общественного протеста. Москве недоставало одного - простора, шири; накопившиеся мысли ныли по воле ... ... Пришло время - нет ни Николая, ни Закревского; веревку, которой была связана мысль, отпустили на палец, и Москве фрондеров, Москве университета и «Московских ведомостей» - нечего сказать'!!=. Москва обойдена Тверью и Харьковом, Владимиром, Петербургом * и двадцатью другими. Государь трясет за шиворот 458
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==