Да и много ли нас теперь в России, желающих, улtеющих и дерзающих говорить нечто правительству? Оно с сей стороны может оставаться покойным: ему не наскучат/ Как бы то ни было, но Каразин был в крепости п мог на досуге обдумывать, что опаснее- спасать сильных мира сего или толкать их в пропасть. В те ночи без сна, когда Каразин писал Кочубею свои политические рапсодии,- не спали и другие деятели; не спали они в гвардейских казармах, в штабе второй армии, в московских старинных господских домах. Они догадались, что Александр дальше двух-трех либеральных фраз не пойдет, что в Зимнем дворце нет места пи Маркизу Позе, ни Струензе; они поняли, что спасение для народа не может выйти из той же комнаты, из которой вышли военные поселения. Они ничего не ждали от правительства и хотели своими силами справиться, ими светлая полоса пирамиды несколько опустилась; вершина стала тускнуть за туманом. Образование, ум, жажда воли - все это было теперь в другом поясе, в другой среде, не дворцовой; в ней была юность, отвага, ширь, поэзия, Пушкин, рубцы 1812 года, зеленые лавры и белые кресты. Между 1812 и 1825 годами развилась целая плеяда, блестящая талантами, с независимым характером, с рыцарской доблестью (явлениями, совершенно новыми в России). Ею было усвоено все то из западного образования, что было запрещено к ввозу. Лучшего ничего не производила Петровская эпоха, ~то были ее предповоротные цветы, и, несмотря на роковую косу, разом подрезавшую их, их влияние - как Волгу в море - можно далеко проследить в печальной, николаевской России. Сказание о декабристах становится больше и боJ1ьше торжественным прологом, от которого все мы считаем нашу жизнь, нашу героическую генеалогию. Что за титаны, что за гиганты и что за поэтические, что за сочувственные личности! Их нельзя было ничем ни умалить, ни исказить: ни виселицей, ни каторгой, ни блудовским донесением*, ни корфовским помин.аньем *..• Да, это были люди! Когда, через тридцать лет, несколько старцев, пере450
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==