- Али просьба какая, говори смелей? - Да что же, твое царское величество, при чем же мы-то ... то есть останемся? -· А что? - Да ведь вот ты, батюшка, был там-то, помещикато повесИJl да и детенышей-то его, вот и там-то ... ну, а мы-то как? - Да ведь вы же говорите, что больно хороша ваша старуха. - Оно точно, твое ве.JJичество, она добрая женщина, да ведь ВСЕ же лучше порешить. - Ну, братцы, коли хотите, как хотите, пожалуй, и порешим. - )Каль-то, жаль, но делать нечего,- говорили мужички, отправляясь за старушкой, спокойно убиравшей посуду на радостях, что царь ее простил, и, к крайнему ее удивлению, повесили ее на перекладине. Она-то, говорят, и сглазила крамольных денщиков и правительствующих сержантов. Призадумались они, видя такую нелицеприятную справедливость. «Так-то мы его засекли? Скажите на милость, да ведь это с каждым из нас может случиться? Нет, полно крамольничать, что мы сделаем без царской помощи». И семейная ссора была покончена. С этого времени начиная, правительство не смело ни в чем подать руки крестьянам. Дворянство потеряло всякий смысл гражданской доблести перед правительством и всякое чувство нравственного стыда в отношении крестьян. Две России окончательно перестали друг в друге понимать людей. Между ними не было ничего человеческого: ни сострадания, ни справедливости. Розная нравственность, розные святыни. Запуганный крестьянин жался в своей деревне - боялся помещика, боялся исправни1<а, боялся города, где всякий мог его бить, где его кафтан и поддевка считались подлой одеждой, где он бороду только встречал на иконах Христа. Помещик, искренно плакавший за повестями Мармонтеля, хладнокровно драл на конюшне мужика за недоимку. Мужик с спокойной совестью надувал помещика и судью. «Ты-то что за барин,- говорила какая140
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==