ехать? Неужели ты веришь, что я могу пускать или не пускать? - Ты принуждаешь,- разумеется, не физически, а морально. Я, впрочем, очень рад, что нахожу тебя гораздо покойнее, 'Iем ожидал, и не хочу быть с тобой вполовину откровенным. Г<ервег> уехал из вашего дома, во-первых, потому, что он - трус и боится тебя, как огня, а во-вторых,- потому, что твоя жена дала ему слово, когда ты успокоишься, приехать в Швейцарию. - Это гнуснейшая клевета! - nскрикнул я. - Это его слова, и в этом я даю тебе честнейшее слово. Пришедшп домой в отель, я бросился, больной 11 уничтоженный, на постель, не раздеваясь, в по.1ожении, близком к поыешательству или смерти. Верил я или нет? Не знаю, но не могу сказать, чтоб я вовсе не верил словам Сазонова. «Итак,- повторял я cal\I себе,- вот чем оканчивается наша поэтическая жнзнь - обманом и, по дороге, европейской сплетней ... Ха, ха, ха! .. ]Леня жалеют, меня берегут из пощады, l\!lle дают вздохнуть, как солдату, которого перестают сечь и отдают в больницу, когда пульс слабо бьется,- и усердно лечат - для того, чтобы додать, когда оправится, вторую половину». Я был обижен, оскорблен, унижен. В этом р2сnо.1ожешш я написал ночью ппсьмо; письмо мое должно было носить следы бешенства, отчаяния и недоверия. Каюсь, глубоко каюсь в этом заглазном оскорблении, в этом дурном писы1е *. Natalie отвечала строками черной печали. «Лучше мне умереть,- говорила она,- вера твоя разрушена, каждое слово будет теперь вызывать в тебе все прошедшее. Что мне делать и как доказывать?. Я плачу и п.1ачу!» Г<ервег> солгал. Следующие письма были кротко печальны: ей было жаль меня, ей хотелось уврачевать мои раны, а что сама-то она должна была вынести ... Зачем наше.1ся человек, повторивший мне эту клевету, и зачем не было другого, который бы останови.'! мое письмо, писанное в припадке преступной горячки? 530
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==