Я тогда еще мог возвратиться, корабли не были сожжены, Ребильо и Карлье не писали еще своих доносов, но внутри дело было решено. Слова А<нненкова> между тем все-таки неприятно коснулись моих обнажепных нерв, я подумал и отвечал: -· Нет, для меня выбора нет, я должен остаться и если раскаюсь, то скорее в том, что нс взял ружье, когда мне его подавал работник за баррикадой на Place Maubert . . Много раз в минуты отчаяния и слабости, когда горечь переполняла меру, когда вся моя жизнь казалась J\IНe одной продолжительной ошибкой, когда я сомневался в самом себе, в последнелt, в осталыюл1,, приходили мне в голову эти слова: «Зачем не взял я ружья у работника и не остался за баррикадой?» Невзначай сраженный пулей, я унес бы с собой в могилу еще дватри верования. И опять потянулось время ... день за дено ... серое, скучное ... Мелькали люди, сближались на день, проходили мимо, исчезали, гибли. К зиме стали являться изг11аш-1и1ш других стран, спасшиеся матросы других кораблекрушений; полные самоуверенности, надежд, они принимали реакцию, подымавшуюся во всей Европе, за миl\юлетный ветер, за легкую неудачу, они ждали завтра, через неделю свой черед ... Я чувствовал, что они ошибаются, но мне нравилась их ошибка, я старался быть непоследовательным, боролся с собой и жил в каком-то тревожном раздражении. Время это осталось у меня в памяти как чадный, угарный день ... Я метался от тоски туда, сюда, искал рассеяний в книгах ... в шуме, n домашнем отшельничестве, на людях, но все чего-то недоставало, смех не веселил, тяжело пьянило вино, музыка резала по сердцу, и веселая беседа оканчивалась почти всегда мрачным молчанием. Внутри все было оскорблено, все опрокинуто, очевидные противуречия, хаос; снова ломка, снова ничего нет. Давно оконченные основы нравственного быта превращались опять в вопросы; факты сурово подымались со всех сторон и опровергали их. Сомнение заносило 491
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==