щaJI всю мощь свою, всю любовь свою и всю ее любовь, обнявшую ни11,;бом существо мое. И мы провели минуты высокого блаженства, все про:..uедшее было забыто- мы были хороши, как в день свадьбы. Благословен,)е этому вечеру. 22. Истинное, глубокое ра~каяние очищает не токмо от соuытия, в котором раскаивается че.1овек, но Fообще очищает от всей пыли и дряни, наносимой жизнию. Небрежность людская позволяет на сесть пыmf, щ1утине на святейшие струны души, гордость не дозволяет видеть,- паденье - и тотчас раскаяние ( если натура не утратила благородства), человек вос• становляется, но гордости нет, нет сухости, ч нrм трогательная грусть - он стыдится и просит милосердия,- он делается симпатичен падшему. Все эти дни решительно ничего не дела.1. Минутами душа так переполнялась, что из каж,1-оrо пальца, J{ажется, готова была струиться сила, я - может, впервые в жизни - глубоко жалел, что я не музыкант, то, что мне хоте.rюсь сказ,~ть, только можно бы..r.о бы сказать звуками. Минута~ш овладевала ап::~тия - тягостная, сонная. Впрочем, читал Мицкевича. Много пJJекрасного, высокохудожественного в этом плаче поэта. Боже мой, как хороша у него картина руссi<сй дороги зимой, бесконечная пустыня, беJ1ая, холодная. Море, не расl{рывающее груди своей ветру,- ветру, которыfr метет эту степь, от полюса до Черного моря! Дороги, пересека:ощие ту степь, вызваны не торrов .1ей, не народной нуждой, а проведены по приказу царя, и пр.; и пр. Замечательно в той же по:=-ме место о памятнике Петра. Мицкевич сравнивает его (и влагает это в уста Пушкина) со спокойной позой Марк;~ Аврелия в Риме. Тут лошадь несет, оча стала на дыбы на краю пропасти и остановилась, как замерзнувшая каскада, еще шаг - и седок разбился бы вдребезги. Взойдет солнце свободы, поду~т ветер западный,_ и растает каскада*. В второй части «Дзядов» еще дух отрицанья сильный, истинно байроновский, борется с католическим воззрением. Но оно с каждым шагом берет верх. Для образца его поэзии: 73
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==