дружбу, он изменял, лгал. Не буду повторять писанного в письме к Гаугу - может, в другой день, писавши вам, мне захочется снова подвергнуть себя пытке, тогда я напишу. Теперь скажу вам несколько общих замечаний. Я никогда не мог понять того страшного «круженья сердца», как я раз писал вам *. Ибо, сверх любви, я торжественно должен сказать, · что я не встречал шире и выше развитой эстетически и разумно души, как N<atalie>.- Шесть месяцев настойчивой клеветы, хитрого предательства, вечной угрозы самоубийства, вечного отчаяния - так резко оттенявшегося на моем светлом характере; ревнивого отчуждепия себя от людей - в противность моей гуманности; ежечасного занятия с детьми - в противоположность моей рассеянности - погнули сердце высокой, необыкновенной женщины. Такова была моя незыблемая вера, таков еще был мой полет, моя самонадеянность, что я, видя многое, не подозревал ни двоедушья, ни предательства. Страсть не есть преступленье. И, верите ли1 что я понял истинный характер поступков, слов в Ницце, когда вы приехали. Сличая, вспоминая, я долго мало-помалу со страшной внимательностью изучал его, прежде нежели вскрикнул: «Да! Это злодей, растливший душу свою до того, что всякий след совести исчез». Мое заблужденье оправдывает заблужденье N<atalie>.- Две вещи у меня лежат на совести - что я прежде не узнал его и - второе, мучающее меня и день и ночь,- что я, узнавши, не убил его. Ко всему прочему, я с презреньем увидел в последнее время, что в груди его гнездилось еще одно подлое чувство, именно - «зависть ко мне». Ирония хотела, чтобы я лучше ударился в грязь, поднять меня в нашей партии симпатиею, которую имели ко мне и в которой отказывали ему. Признание моих трудов и презренье к его праздности точило его, несмотря на вечный разговор о том, что ему ничего не нужно, кроме круга двух людей и отшельнической жизни. Наконец - сластолюбивый, изнеженный, мелко-мещанский Сарданапал - он, уверяю вас, завидо: вал моим деньгам (которые бросал горстями).- 400
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==