Брауншвейгский удивлялся странным эволюциям Фридрихова nойска, тот ему сказал: «Подив итесь тому, что середи его мы с вами безопасны». Да эт ому можно дивиться. Я далек, чтоб исторических деятелей судить со сентиментальной точки зрения, но нельзя же и симпатии иметь к произаически холодному ироническому бесчеловечью. 9. Читал Фе1u1ербаха о Лейбнице*. Одна Германия, беспрерывно спящая, имеет такие громадные пробуждения, как Лейбниц, Лессинг, Гёте. Что за гигантская деятельность, что за многосторонность,- всем занимается, со всеми в сношениях, обо всем хлопочет, всюду вносит свет своего гсння, беспрестанно раскрыт, готов писать, объяснять, обдумывать. Монадология необходимо должна была быть изложена им. Спиноза, все пожертвовавший философии, видел только субстанцию, около которой кружится мир акциденций, его субстанция должна быть единою. У Лейбница субстанций бездна<?>, монада - начало деятельности, движения, себя определяющая в различие с другими, живая именно в расчленении и в противуположности. Это переход в логике от единицы к многоразличию, это реnульсия от себя. Из картезианского протяжения наука углубляется в субстанцию Спинозы; но эта субстанция определяется силою Лейбница - силою живой, субстанциальной, но не единой, а душою атом-а, монады, 1<0торых бесчисленное множество. Монада есть идеальный атом предмета, сила материи, ее единство; «истинного единства невозможно найтн в материи, как в страдательном, ибо все в ней куча частей, идуших в бесконечность,- а так как множество получает реальность только от истинных единств, то я прибег к атомам», понимая под ними силу, etc. Он очень близок к понятию- монада есть уже в некотором смысле понятие. Смутность представления материальности и материи как необходимая связь монад, как их среда, наконец живая связь всей вселенной, отражающейся, находящейся в соотношении с каждой монадой и наоборот - все это ставит Лейбница воззрение на природу несравненно выше Декарта, Бэкона и Спинозы. У него в 190
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==