нет в том смысле, в каком его понимают, и наука не имеет нужды ни в мире, ни в войне. В заключение граф сказал, что если он не успеет другим образом, то готов или оставить свое управление, или закрыть несколько кафедр: «Вы, вероятно, с другими назовете тогда меня варваром, вандалом». Я опустил глаза и 1' промолчал. Разговор стал слабеть и скоро кончился. Не жаль ли, что эта доблестно рыцарская натура падает под нерешительностью? И как будто есть две науки в самом деле: останавливать современную науку - значит убивать вообще развитие науки и сводить преподавание на сухие исторические, филологические, естествознательные, математические сведения, не связанные единою мыслию. 8. Как шатко, страшно шатко все в жизни, кроме мысли, которая, собственно, уже и есть снятие жизни индивидуальной - единствен110 полной! Как спокойны мы были, а сегодня опять страшный день, и едва теперь я несколько стал спокойнее, а днем намучился и настрадался, особенно вечером. Н<аташа> сильно занемогла, вчера немного неосторожно понадеялась она на свои силы и может дорого еще заплатить за это; я боялся, что разовьется воспаление; но, кажется, еще нет и не будет, сильные спазмы, боли нестерпимые - воспаление поставит на край гроба. От этой мысли делается какая-то лихорад1<а. Теперь 2 часа, она спит - что-то будет завтра? А мы последние дни были спустя рукава. Случай этот разразился так нежданно - колена мои подгибались. Хорошо, что Елизавета Богдановна у нас, она облегчила меня, без близкого человека страшно в такие минуты, убийственно. К тому же я так неловок, когда ухаживаю за больными. Да мимо идет чаша сия! 11. И прошла. А душа - как корабль: что ни побежденная буря, то ближе к разрушению. Матросы становятся лучше, а дерево хуже. Странная вещь: в «B6rsenhalle» - новость об определении бывшего дерптского профессора Мадай к Нассаускому герцогу*, по рекомендации великой княгини Елены Павловны. Мадай - это тот благородный профессор, который, после дикой и отвратительной истоJЗ9
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==