Тут нет ничего удивительного. Шутка - линия носа! линия вообще! Отнимите у Неаполя линию моря, линию гор, полукруг его залива, что же останется? Кишащее гнездо нравственной ничтожности и добродушного шутовства, грязь, вонь, нестройные звуки, ослиный крик возчиков и самих ослов, крик и брань торговок, дребезжанье скверных экипажей и хлопанье бичей- рядом с совершенным умственным затишьем и с отсутствием всякого стремления выйти из него. А с ними, с этими линиями, будущность Неаполя обеспечена. С ними он будет во веки веков звать путника, и путник, откуда бы ни шел, преклонится перед этими пределами красоты. Я смело говорю nfJеделами; могут быть такие же красоты, могут быть иные, но лучше, изящнее, музыкальнее не могут быть. Когда наш пароход при восхождении солнца тихо и плавно огибал мыс Мизен и вслед за Искией и Прочидой открывалась в-~я дуга от Позилипа до Сорренто, все присмирело на палубе, все с умилением молилось этому великому преображению земли, воды и воздуха. Но с городом я дале1<0 не так светло встретился, как пятнадцать лет тому назад*. Кто из нас изменился- не знаю. Вероятно, оба. Судьбы Неаполя были тяжелы, пока мы не видались. От баррикад на улице Толедо в 1848 году и бойни, которой Фердинанд II окончил конституционную эру своего правления*,- до вшествия Гарибальди с своими ополченцами*, жизнь Неаполя, шумливая, суетливая, но не сильная и пустая, была подавлена, забита и еще больше обращена на бессмысленный толок и ежедневные дрязги. Потеря политической деятельности в других местах заменялась материальными улучшениями; я не узнал марсельских улиц, проезжая теперь. Ничего подобного в Неаполе. Неаполитанские Бурбоны были скряги, мелкие стяжатели. В Капо-диМонте* до сих пор мебели и бронзы - все мюратовское; Бурбоны обрадовались добыче и захватили все обзаведение пышного врага, легли спать в его постель, стали обедать на его посуде. На огромном столе был вензель Иоахима, вензель переменили, но, на беду, вся мозаичная кайма круг стола покрыта наполеоновскими пчелами, 82
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==