р11ка выход11ла молодая жизнь из-за гробов; весь московский период ... и в какое время ... десять раз говори.1 я о страшных годах между 1850-1855, об этом пятилетне:--~ безотрадНО;\1 искусе в многолюдной пустыне. Я был совершенно одинок в то.1пе чужих и полузнакомых лиц ... Русские в это время всего меньше ездили за границу, и всего больше боялись меня. Горячечный террор, продолжавшийся до конца венгерской войны, перешел в равномерный гнет, перед которым понизилось все, в безвыхо,1,ном и беспомощном отчаянии. И первый русский, ехавший в Лондон, не боявшийся по-старому протянуть мне руку, был Михаил Семенович. :ждать я не мог и утром в день его приезда отправился с экспрессом в Фолькстон. Что-то он мне расскажет, какие вести привезет, каJ<ОЙ поклон, какие подробности, чьи шутки... речи? Тогда я еще так мноп1х любил в Москве\ Когда пароход подошел I< берегу, толстая фигура Щепкина в серой шляпе, с дубиной в руках, так и вырезалась; я махнул ему платком и бросился вниз. Пол11цейский меня не пускал, я оттолкнул его и так весело посмотрел, что он улыбнулся и кивнул головой, а н сбежал на палубу и бросился на шею старика. Он был тот же, как я его оставил, с тем же добродушным видо;\1; жилет и лацканы на пальто так же в пятнах, точно будто сейчас шел из Троицкого трактира к Сергею Тимофе евичу Аксакову. - Эк, куда его принесло, это ты приехал эдакую даль встречать! - сказал он мне сквозь слезы. Мы поехали вместе в Лондон; я расспрашивал его подробности, мелочи о друзьях, мелочи, без которых лица перестают быть живыми и остаются в памяти крупными очерками, профилями. Он рассказывал . вздор, мы хохотали со слезами в голосе. Когда улеглось нервное раздражение, я мало-помалу заметил что-то печальное, будто ~<акая-то затаенная мысль мучила честное выражение его лица. И действительно, на другой день мало-помалу разговор склонился на типографию, и Щепкин стал мне говорить о тяжелом чувстве, с которым в Москве была принята сначала моя эмиграция, потом моя брошюра «Du developpement 75
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==