взять назад. Литература, имея анонимную гласность и временно сыягченную ценсуру, вообразила себе, что мы накануне радикального переворота, что конституция дописывается или уже переписывается, что свобода книгопечатания est garaпtie 1, что недостает некоторых формальностей, а главное дело сделано. Уверовавшие журналы приняли тотчас чрезвычайно европейский характер - несколько консервативный, но далеко не прочь от прогресса,- они заговорили о политических партиях, об оппозиционных листах, о демократических, федеральных, социальных, забывая. что у нас много полиции и мало прав, что ценсура в само,и деле, а суд только по форме, 11 облегчая, таким образом, значительно работу Третьего отделения. >Курналистика и правительство в этот медовый месяц казенного либерализма были в отношениях деликатнейшей учтивости. Журналы показывали величайшее доверие к реформирующему начальству, правительство тотювало о горести, что оно не может так скоро улучшить и исправить все учреждения, как ему хочется, толковало о своей любви к гласности и ненависти к откупу. Они были похожи на двух благородных людей, споривших друг с другом в вежливости - один, требуя долг, говорил, что он вполне чувствует, как должнику его приятно заплатить; другой отсрочивал, уверяя, что он делает жертву, отдаляя наслаждение уплаты. Это надоело, и не без причины, особенно правительству. В какую щель ни пропусти свет, он осветит что-нибудь нескромное, в какой искаженной форме ни давай волю слову, она доведет до дел. Правительство хмурилось, ждало каких-нибудь беспорядков, чтоб иметь предлог; беспорядков не было, пришлось взять меры решительные. Выдумали матрикулы и Путятина, набили битком Петропавловскую крепость студентами, набили самих студентов на Тверской площади в Москве*, но дело не удалось. Возникавшее общественное мнение не было в пользу драгонад*, журналистика, еще державшаяся в границах стыда, не заявила ни любви к матрикулаы, 1 гарантирована (фра,щ.). 70
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==