гентов и без того казнят,- а из желания заявить свое сочувствие, свое одобрение. Патриотическое остервенение вывело наружу псе татарское, помещичье, сержантское, что сонно и полузабыто бродило в нас; мы знаем теперь, сколько у нас Аракчеева в жилах и Николая в мозгу. Это заставит многих призадуматься и многих приведет к смирению. Не очень, видно, далеко образованная Россия забежала перед правительством! Ни французский язык в былые времена, ни берлинская философия, ни АнгJiия по Гнейсту*, ничего не сделали. Говоря чистым парижским наречием, мы секли дворовых и крестьян; рассуждая по Гнейсту, ыы требуем конфискации, военного управления и казней по секретному суду. Славянофилам есть чему радоваться, национальный, допетровский fond 1 не изменился, по крайней мере в дикой исключительности, в ненависти к иностранному и в неразборчивости средств суда и расправы. УсовершиJiся один язык; все злое, прорывавшееся у Мара и у «Pere Ducheп' а»*, перешло к нам - от каннибальских фраз до тонких намеков, ведущих прямо на виселицу или на исключение из живых. Таковы 1<расноречивые умалчuвшtuя «Моск<овских) вед(омостей)» об 11змене Константина Николаевича* и графа Велепольского, это в своем роде chef d'oeuvr'ы, которые, наверно, заслужили бы 4 на экзамене у Яга или у dоп Basilio. Рядом с полицейской маратовщиной идут разбитные корреспонденции из Польши. Человек по натуре свиреп. Толпы оставляют работу, не спят ночи, идут двадцать верст, чтоб увидеть, как вешают какого-нибудь несчастного или как сам Леотар висит на каком-нибудь мизинце. Первые всегда довольнее. Леотар, когда еще сорвется и упадет, а на казни зрелище заключается всегда трагическим финалом. Из всех зверей один человек любит смотреть, как мучат ему подобного, один он из убийства делает удовольствие и называет его по преимуществу охопwй. Но человек в гуманность воспитьiвается, он средой отучается от кровожадных инстинктов - кзкая же среда, в которой жили корреспонденты наших журналов? Мы не можем привыкнуть 1 строй, уклад (франц.). 62
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==