печатать- рукописные тетради ходят из рук в руки, читаются вслух, нет прежнего страха. Он, умер, чего же бояться? все забыли, что другой он, - жив. И вот, сквозь прорвавшуюся плотину понесся мутный и пенящийся поток либеральных и консерваторных помсев, увлекая с собою всякую всячину, черепки философских систем, обломки социальных мыслей, трупы утопших экономических учений, скелеты конституций, словом все, прибитое к цензурным стенам и лежавшее там годы, всплыло в старом костюме, с тиной и мохом. За это-то и сердились солидные люди, им хотелось, чтоб из объятий Николая Россия вышла Минервой - при сове, глобусе и циркуле*. Большой беды в этом столпотворении вавилонском не было, не в самом же деле мысль русская сделалась бы зрелее в курт1<е 1<аторжного, в которой держал ее Николай. Вообще гигиеническая воздержность в ожидании зрелости вовсе ненатуральна. Как только человек видит возможность принять участие, действовать, действие становится для него физиологической необходимостью. Оно может быть преждевременно, необдуманно, даже ложно, н,о н,е может н,е быть. Никакая религия, никакая общественная теория не доходит до пплноты сознания прежде начала осуществления. В приложении она узнает свои односторонности, выполняет их, отрекается от них. «Зелена жизнь, и седа наука»*,- говорят сами немцы, утратившие за плоды от древа теоретического ведения не только всякое значение в кругу народов, но всякое уважение их. Всплывший вздор уплывает, а движение волн остается. Привычка участия, заявления своей воли, своей мысли- не пройдут. Там, где есть движение, нечего бояться и приходить в отчаяние. Неподвижна смерть, и труп молчалив, жизнь не пропала там, где говорят всякую всячину; а там, где века повторяют одно и то же, как на Афонской горе, там, rде говорят готовыми фразами,- готовые понятия и застывшие мысли. Сверх того, говорить дело у нас не было легко; нам все приходилось говорить вновь и к тому же еще надобно было перечить почти всему, 48
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==