и мы погрузимся в новое тысячелетие крепостного состояния, варварства, византизма. Свет, входивший из Европы в трещины нашей острожной стены, стал меркнуть, трудно было что-нибудь различить; на Западе одни темные облака неслись, толкали друг друга, меняли случайные очертания, сгущались, обещая грозу и разрешаясь осенним дождем и слякотью. И этот-то мрак самодержавная полиция лишила последнего утешения, последнего признака жизни, звука, _ человеческого слова. Россия онемела. Тогда-то, долго терпевши и не видя выхода, Грановский, утомленный, измученный, благословлял судьбу умершего Белинского и завидовал его смерти! .. Тогда-то он, страстно любивший Россию, просил найти ему какую-нибудь кафедру в Бельгии, потому что если и были у него силы умереть за Россию, то жить в ней не было больше. А жизнь шла своим чередом. Живуча русская жизн.ь - все невзгоды, все удары сошли ей с рук. Отчего? Не оттого ли, что они не по тем местам били, от которых зависели жизн.ь и рост этого стран.н.ого орган.изма? В самый пущий разгар деспотизма и гонений в России и реакции в Европе - в Москве и в Петербурге господствующее направление умов начинает заботиться о других вопросах. Хомяков, К. Аксаков и их круг обращают особенное внимание на русскую сельскую общин.у, н.а общин.н.ое владен.ие землей. Круг Петрашевского в Петербурге программой своих занятий делает изучение соrfuальн.о-экон.омических теорий. Славянофилы выходили этим путем из археологии. Кружком Петрашевского начинается обратное движение, которое по необходимости овладело умами после 14 декабря. Практическое движение, ушедшее тогда в книгу, рвалось снова из книги в практическую деятельность. Кружок Петрашевского сложиJiся в общество; правительство его приняло за заговор. Заговора не было, но Липранди, как трюфельная ищейка, чуял его. Петрашевцев вывели на площадь, сделали маневры расстреливания и разослали в цепях по «мертвым до46
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==