нии, подобном переворотам, которые предшествовали настоящему состоянию планеты» 1 . Меа culpa, mea maxima culpa! 2 Далее отрицательное сознание идти не могло, чуть ли этот нигилизм не трагичнее нового. Что было делать после такого сознания? Вздохнуть, сложить руки и смиренно нести на себе крест родины. На этом сознании должен был обличиться переворот, если толысо силы на выздоровление были в груди. И действительно, мрачная исповедь Чаадаева вызвала сильный отпор. Огпор человека, заживо погребаемого. Огпор инстинктивной веры - одностороннему сомнению. Вновь выходившая русс1<ая мысль, как царь Иван Васильевич, одержимая болезнью и слабая, слышала за дверями, как Чаадаев ей читал отходную - и, покидая одр свой, бросилась заявить свои права на жизнь. Во имя чего? Во имя народного быта и допетровской Руси, то есть обходя с тем же отвращением империю, с которым смотрел на нее их противник. «Это временный нарост,- говорили они,- иностранное рубище, приросшее, правда, к телу, но только к коже, его можно отодрать ...» «А там-то что?» - говорили скептики, качая голов::>й. Границы турнира были обозначены. До 1848 года только в этой литературной борьбе и чувствовался пульс живого сердца. II Не мы све.111 вопрос на книжный спор, а так было на самом деле. Вся умственная жизнь России в тридцатых и сороковых годах сводилась на литературу и преподавание. Спор этот занимал, конечно, не больше двух- трехсот годов, из которых половина были очень молоды. Но эта арифметическая слабость, когда все остальные ничем не заняты, ничего не значит. Меньшинство с воз1 Чаадаев. (Прим. А. И. Герцена.) 2 Моя вина, моя величайшая вина! (лат.) 88
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==