О народе не могло быть и речи; это было спящее озеро, которого подснежные течения никто не знал, и на замерзнувшей поверхности которого стояли поыещичьи усадьбы, присутственные места и всякие будки и казармы. Николай несколько оправился от 14 декабря к тем порам и успокоился, сгубив целые армии тифом и голодом в балканских дефилеях и сменив опасного Ермолова на Кавказе бездарным Паскевичем. Вдруг на него обрушилась весть парижской революции 1830 года. Оп потерялся. Он гвардейским офицерам, середь всесовершеннейшего мира, объявил, что скоро придется сесть на лошадь, и велел ставить армию на военную ногу. Он Людвигу-Филиппу нагрубил без всякого вызова. Только разве в 1848 году он превзошел 1830 год в стеснении всякой заявленной мысли, всякого слова, не согласного с началами всепоглощающего абсолютизма. В это время он в первый раз водрузил свое дикое знамя - «Самодержавия, Православия, Народности ... »; с этого времени в противуположность тому, что делалось в Европе, началось в его голове то обоготворение в себе царского титла, которое довело е1·0, наконец, через двадцать пять лет до совершенного затмения умственных способностей, до того, что на маневрах перед ата1<ой он плакал в три ручья, снимая 1<аску и вслух прося «о даровании победы благочестивейшему императору Николаю Павловичу - яко с нами бог ... » Но если никто не верил в божественность императорской власти, то в силу ее верили все, любившие ее и ненавидевшие, свои и чужие, герцог Веллингтон и маршал Себастиани, Меттерних и Казимир Перье, ораторы, нападавшие на Россию, и Пушкин, писавший им ответ в стихах*. Итак, с одной стороны, смутное стремление сбросить с себя деt:потическую опеку, парализованное сознанием чуждости с народом; с другой, подавляющий призрак чудовищной власти императорства, против которой можно было вести подземные мины, но бороться лицом к лицу нельзя было и думать. Какой же протест был возможен в пользу Польши в 1831? Скрытое сочувствие - оно было, были стихи, вы33
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==