перед лицом будущих гордых республиканцев Франции и глубокомысленных вольнодумцев Германии. С тех пор расположение созвездий основательно изменилось. Правда, у нас не хватило ни сил, ни времени пересадить в наш суровый и жестокий климат хрупкие свободы западных учреждений; но военный деспотизм, правительственный произвол, всемогущество и безответственность полиции, отсутствие личной безопасности - все это так глубоко укоренилось в почве материка, что между нами установилось полное равенство, с той только разницей, которая существует между людьми, стремящимися выйти из загона, и людьми, только что попавшими в загон ... Чем же объяснить сугубое ожесточение, с которым в нас бросают камнем? Мне иногда приходило в голову, что яростные проI<лятия, которыми клеймили только русский деспотизм, были лишь одним пз способов нападения на чудовище деспотизма в целом; что, не смея ринуться на хозяина дома, бросаются на соседа ... Но я убедился, что ошибся. Публицисты, люди XIX века, представители общественного мнения, мудрецы наших дней, Еозмущенно указывают пальцем на наш железный ошейник, не замечая, что на руке у них цепь. Нигде существование аристократии не бывает столь оскорбительно, как в тюрьме; возьмем за образец равенство осужденных перед смирительной рубашкой и приложим усилия к нашему освобождению. Часть вины, надо сознаться, лежит на нас. Мы дер~ жались в стороне, не обличили вопиющие ошибки, мы защищались очень вяло. Мы дали разрастись заблуждениям, окончательно извратившим и затемнившим вопрос. Необходимость новых печатных выступлений была очевидна. Я не хотел оставлять своих друзей в неведении относителыю причин моего отсутствия на конгрессе и написал по этому поводу г. Барни*. В деловой суете он забыл упомянуть о моем письме и прекрасно сделал: у конгресса и без того было много забот, поглощавших бурные и считанные часы его заседаний. 350
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==