дцать лет оборонявший Россию от всякого прогресса, от всякого переворота, ограничивался только фасадой строя, не порядком, а видом порядка. Ссылая Полежаева, Соколовского за смелые стихи, вымарывая слова «вольность», «гражданственность» в печати, - он пропустил сквозь пальцы Белинского, Грановского, Гоголя и, сажая на гауптвахту ценсора за пустые намеки, не заметил, что литература с двух сторон быстро неслась в социализм. Снова вступая в пути отпора и реакции, правительство «освобождений и реформ:> показало, что и оно не поумнело. Лиц оно сгубило бездну с бездушие~~ и жестокостью, которые ужаснули бы всякого Бенкендорфа и Дубельта,- вот и все. Движения оно не остановило, даже не вогнало его внутрь, как это было при Николае. А между тем правительство никогда не было сильнее. Хорошее и дурное, Севастополь и Парижский мир, освобождение крестьян и восстание Польшй, пустые угрозы Европы и реформы in spe - все было еыу на руку. Литература изменила, журналы сделались каланчами I I I отделения, университетские кафедры - полицейскими будками, дворянство парализовало себя тоской по крепостному праву, крестьяне продо:1:жали ждать воли от царя. Правительство, так поставленное, могло сделать чудеса по плюсу и по .минусу. Что же оно сдела.10? Постоянно испуганное и настороже, оно казнило и казнит направо и налево, чего никогда не делают правительства, чувствующие твердую почву под собой. Оно казнило поляков, победивши их оружием. Оно казниJiо поджигателей, объявляя потом, что тех поджогов, о которых кричали его литературные шпионы, вовсе нет; оно ссылало за воззвания, за перехваченные письма, за чтение «:Колокола» и биJiо спJiеча и без разбора каждого человека, выдававшегося вперед не по начальству, не по форме. Идет с чужбины домой крестьянин Мартьянов с поэтической верой в земского царя, с доверием, которое тронуло бы любого не только помазанного, но и разрисованного африканского самодержца, - хвать и Мар· тьянова дубиной по голове да на каторгу. 26.З
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==