повторяnшиеся преступления. Наглость росла, уступить ей место было сверх сил. В эту темную ночь были написаны следующие строки: «Ни вблизи, ни вдали нет ни успокоения, ни отрады («Колокол», Октяб. 1863, nuDЬJ..LO из Неаполя), такое положение редко встречалось в истории. Разве в первые века :х ристнанства испытывали подобную скорбь, 'lуждости в обе сторJн,ы, монахи германского происхождения, развившиеся в римских монастырях. Спасать языческий мир не их было дело, его падение они предвидели, но не могли же они сочувствовать диким ордам единоплеменников, бессмысленно шедшим па кровавую работу совершающихся судеб. Им оставалось одно, идти с крестом в руках и с словом братского увещания к рассвирепевшим толпам, стараясь добраться до чего-нибудь человеческого в их · загрубелых сердцах. Креста у нас нет ... слово осталось, но до человеческого чувства мы еще не договорилисЬ>>. И при всем этом замолчать было решительно невозможно. Другой мощный голос, рядом с отчаянием, громкu говорил, что наше будущее выбьется из этой грязи и крови ... IJ «... Но заr-юлчать было невозможно. Другой мощный roJюc громко говорил, что наше будущее выбьется из этuй грязи и 1<рови» ... Этими словами заключили мы прошлую статью и ими начинаем ее второй отдел. Совершившееся зло было велико, обличившееся нравственное растление безыерно. Петербургское правитеJJь• стrю, вышедшее из школы Бирона и Аракчеева, отстало, общественное мнение толкало его дальше и дальше в кровавую пропасть. «Мы втеснили Петербургу Муравьева», говорил мне один из «свирепых» в 1864 году в Лондоне. Общество поощряло доносы «Моск(овских> ведомостей». Помраченье совести дошло до того, что честный и независимый от светских властей орган - «День» - поме• щал статьи ничем не лучше катковских. Люди, которых мы ·знали лет двадцать к ряду врагами всякого насилия, не краснея, толковали о государственной необходимости 258
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==