человека темной ночью в неизвестную глубь - тянуло меня в Россию. Нет, казалось мне, сто.1ько сил не могут быть задавлены так глупо, иссякнуть так нелепо ... И мне представлялись живее и живее народ, печаJ:ьно сторонящийся и чуждый вceJ\ly, что делается, и rop,::i.aя кучка, полная доблести 11 отваги, декабристов, и восторженно юношесю1й круг наш, и московская жизнь пос.1е ссылки. Передо мной носились знакомые образы и ви,.1.ы, луга, леса, черные избы на белом снегу,_ черты лиц, звуки песен и ... и я верил в близкую будущность Росси11, верил, когда вrе со.мневалuсь, когда не было никакого оправдания вере. Может, я верил оттого, что не был сам тогда в России и не испытывал на себе оскорбительного прикосновения ~шута и Николая, может, и от другого, но я крепко держался за мое верование, чувствуя, что, когда я и его выоущу из рук, у меня ничего не останется. rусским станком я возвращался домой, около него должна была образоваться русская атмосфера... могло ли быть, чтоб никто не откликнулся на это первое «Vi\ros voco»? Но «жив человек» на самом деле не торопился отвечать. Весть о том, что мы печатаем по-русски в Лондоне, испуrала. Свободное. русское слово сконфузило и обдало ужасом не только дальних, но и близких людей, оно было слишком резко для уха, привыкнувшеrо к шепоту и молчанию; бесцензурная речь производила боль, казалась неосторожностью, чуть не доносом ... Многие советовали остановиться и ничего не печатать; один близкий человек за этим приезжал в Лондон *. Это было тяжело. На это я не готовился. «Не они,- откликнутся другие!» - и я шел своей дорогой, без малейшего привета, без теплого слова, то есть без теплого слова из России; в Лондоне был человек, который понял иначе смысл нашего станка, один из благороднейших представителей польского изгнания. . Преждевременно состаревшийся, болезненный Станислав Ворцель 1 встрепенулся при вести о русской тн1 В конце сборника помещена небол1,шая статья о его кончине* из «Полярной звезды». (Прилt. А. Н. Гер11ена.) 2 А. И. Герцен, т 8 17
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==