искусственная литература, пересаженная с Запада и разведенная немецкой настойкой, не была успешно освоена русской средой и не освоила сама, в свою очередь, эту среду. Напротив того, она пустила очень живуч11е корн11 в каменистую, твердую, покрытую грязью почву, где и развилась,- болезненная, но упорная,- как только почувствовала себя хоть сколько-нибудь свободной от педантов-садовников, которые жертвовали всем рад11 классической прав11льносп1 и любили стрижку деревьев больше, чем самые деревья. Она развивалась с насмешко1"r на устах и презрением в сердце к окружающей ее среде, как растут несчастные уличные мальчишки больших городов,- в переулках без воздуха и света, между сараем и канавой, болезненные, нервные, хилые, бледные, но обладающие неисчерпаемым источником выносливостн и развитием не по летам. Подобно этим детям, русская литература первого периода никогда не дышала воздухом полей. Она никогда не удалялась от дворцовой передней, никогда не спускалась ниже последней стуnеныш табели о рангах. Она останавливалась там, rде кончалось должностное лицо и начинался простой СJ\lертный. И это было правильно, так как обыкновенный смертный, ниКСJ\1 не обучаемый, не умел читать. Без народной основы, без внутренней необходимост11 существования, без воспо;vшнаний, порвав с прошлым, презирая все русское, за исключением грубой силы и военной славы, презирая, наконец, самое себя, вид51 с-"1ехотворное положение общества, приговоренного, так сказать, правительством к карательной цивилизации. литература эта явно несла последствия своего внезапного и революционного происхождения. Петр I хотел создать сильное государство с пассивньш народом. Он презирал русский народ, в котором любил только численность и силу, и в подавлении национальных начал пошел гораздо дальше, чем делает современное правительство в Польше. Борода считалась преступлением, кафтан - мятежом; портным угрожала смерть за шитье русского платья для русских,- это, конечно, пес plus ultra 1 • 1 предел (лат.). 160
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==