шел вон. Я его не удерживал и проводил до дверей; строй11ая, прямая в старости фигура Чаадаева исчезла в дверях середь приутихшего пира, и так осталась в .моей па;,.1яти; я его больше не видеJ1. Жаль, что два последних поколения не знали таких предшественни1<ов. Имея много ненавидеть и презирать, им почти нечего было любить и уважать. Целые стороны внутренней жизни остаются непонятными, наглухо и навеки заросшими в сердце человека, не перешедшего ни беспредельной любовью к матери, ни восторженным уважением к своим отцам-.Маеstгi 1 • Прошло пятнадцать лет после того, как Чаадаев исчез в дверях. Я пережил целый том истории да свою целую жизнь, и вдруг в 1861 году возобновилась одна из встреч 1831 года, и я опять чувствовал себя молодым студентом. Старик, величавый старик, лет восьмидесяти*, с длинной серебряной бородой и белымн волосами, падавшими до плеч, рассказывал мне о тех временах, о своих, о Пестеле, о казематах, о каторге, куда он пошел моло• дым, блестящим и откуда только что воротился седой, старый, еще более блестящий, но уж иным светом ... ... Я слушал, слушал его - и, когда он кончил, хотел у него просить напутственного благословения в жнзпь,- забывая, что она уже прошла ... и не одна она ... Между виселицами на Кронверкской куртине и виселицаi\lи в Польше и Литве*, этими верстовыми столбами 11м11ераторского тракта, прошли, сменяя друг друга в холодных, темных сумерках, три шеренги ... скоро стушуются их очерки и пропадут в дальней синеве. Пограничные спорь: двух поколений, поддерживающие их паыять, надоедят-и им предоставят амнистию забвения. Из-за них всплывут тени старцев-хранителей и через кладбище сыновей своих призовут внуков на дело и ука~ жут им путь. Пусть они и идут по нем. Но пусть же поймут и то, что тоской и стремлением выйти из насильственного без1 учнтеллм (итал.). 147
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==