Неизменный страж Польши, он всегда был готов, всегда на своем посте. Ледрю-Роллен напомнил в своей речи на могиле Ворцеля трогательные слова его, которые за день или за два до своей смерти он, не имея сил сказать, написа.;1 умирающей рукой: «Я выстоял мой черед, как следует человеку, я донес мой крест, пусть другой меня сменит». При этих с:ювах Ледрю-Роллена мне вспомнилось другое время. Несколько дней после февральской революции Ламарт11н, вроде тех диких, которые ложатся в постель вместо родильницы, принимал поздравления с рождением республики. В числе депутаций была кучка поседелых бойцов, с печальной отвагой на лице; вожатый их сказал Ламартину, то есть не Ламартину, а французской республике: «На всякой перекличке народов в годину боя, на всякий призыв к оружию за свободу Польша отвечает: Здесь! Она готова по первому зову идти на помощь народам утесненным, она видит в каждом освобождении - освобождение Польши». И в этих словах Ворцеля (если не ош11баюсь) звучало что-то печальное, невольно сбивавшееся на упрек забытого, оставленного союзника. Неизменный страж, он и после был налицо, но заснувшие народы не звали его, и тяжелое колесо самовластья проехало по его костям. Да, чуден был удел польских выходцев, мрачен и исполнен поэзии. «Задавленные силой, преданные западными правительствами, поляки (как я писал некогда) *, сражаясь на каждом шагу,- отступали. Перейдя границу, они ззяли с собой свою родину и, не склоняя головы, гордо и угрюмо пронесли ее по свету. Европа расступилась с уважением перед торжественным шествием отважных бойцов. Народы выходили нав12тречу; цари сторонились, чтоб дать им пройти. Европа тридцатых годов проснулась на минуту от их шагов, нашла слезы и участие, нашла деньги и силу их дать, будто 1<акое-то угрызение совести набежало на ее душу. Благородный образ польского выходца, этого крестового рыцаря свободы, сильно врезался в народную память, он искупал век малодушный и холодный». 78
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==