чуждое дJJя нас безразJJично; но они могли и хотелп пользоваться ими и поJJьзоваJJись. Крестьянин переше:1 в разрабатываемую собственность. Развитие промышJiенности, фабрик и самое распространение политической экономии, переложенной на российские нравы, даJJи тысячу новых средств употребJJять крестьян на поJJьзу. Помещик, «патриархаJJьная rJJaвa общины», сделался мaJJo-пoмaJJy из вельможи фабрикантом, плантатором, торговцем белых негров. Этого разрыва, бросающегося в rJJaзa, не хочет видеть Гакстгаузен, увлеченный своей монархической демагогией, своей страстной любовью рабства. Приняв власть помещика за патриархаJJьную, он, естественно, принимает за такую же народную отеческую власть - петербургское императорство. Оно в его глазах - продолжение киевского великокняжества; император НикоJ1ай - тот же равноапостольный Владимир, которого народ назвал своим красным солнцем. Там, где он не находит другой возможности объяснить дикий русс1<ий деспотизм,- там он благоговеет перед «высотою повиновения» народа русского; эту беспредельную покорность королевски-прусский якобинец абсолютизма называет нашей высокой добродетелью. Здесь не место вступать в разбор исторического значения петровского переворота, петровской Руси; мы считаем переворот этот необходимым, он разбудил Россию, он ее повел вперед, когда она сама еще не могла идти, он был полон верою в ее великие судьбы, в ее великие силы, но он был свиреп и жесток, как большая часть революций, как царство ужаса в 93 году, и именно потому разорвал единство жизни русской. Две России с начала XVIII столетия стали враждебно друг против друга. С одной стороны была Россия правительственная, императорская, дворянская, богатая деньгами, вооруженная не только штык_ами, но всеми приказными и полицейскими уловками, взятыми из Германии. С другой - Русь черного народа, бедная, хлебопашенная1 общинная, демократическая, безоружная, взятая врасплох, побежденная, собственно, без боя. Что 36
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==