хищаясь картиной или музыкой, забывают о всех несчастиях мира сего. Смена им идет; мы уже видим, как из дальних университетов, из здоровой Украины, с здорового северовостока являются совсем иные люди с непочатыми силами и крепкими мышцами, и, может, нам, старикам, еще придется через болезненное поколение протянуть руку кряжу свежему, который кротко простится с нами и пойдет своей широкой дорогой. Тип желчных людей мы изучили не на месте и не по юшгам, мы его изучили по экземплярам, выезжавшим за Неман, а иногда и за Рейн с 1850 года. Первое, что нас поразило в них, это легость, с которой они отчаивались во всем, злая радость их отрицания и страшная беспощадность. После событий 1848 года они были разом поставлены на высоту, с которой видели поражение республики и революции, - вспять идущую цивилизацию, поруганные знамена. и не могли жалеть незнакомых бойцов. Там, где наш брат останавливался, оттирал, смотрел, нет ли искры жизни, они шли дальше пустырем логической дедукции и легко доходили до тех резких, последних выводов, которые пугают своей радикальной бойкостию, но которые, как духи умерших, представляют сущность, уже вышедшую из жизни,- а не жизнь. В этих выводах русский вообще пользуется перед европейцем страшным преимуществом, у него тут нет ни традиции, ни родного, ни привычки. Всего безопаснее по опасным дорогам проходит человек, не имеющий ни чужого добра, ни своего. Это освобождение от всего традиционного доставалось не здоровым, юным натурам,- а людям, которых душа и сердце были поломаны по всем суставам. После 1848 года в Петербурге нельзя было жить. Самодержавие дошло до геркулесовых столбов нелепости, до инструкции преподавателям военно-учебных заведений*, до бутурлинского проекта закрыть университеты*, до подписи ценсора Елагина на трафаретах*. Чему же дивиться, что юноши, вырвавшиеся из этой пещеры, были юродивые и больные? Потом они завяли без лета, не зная ни свободного 34Я
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==