тевского Мефистофеля не по1<рывшот своим мерцанием внутреннего сознания их пустоты и призрачности - и иное воззрение просвечивает во всей поэме, примиряя с преднамеренными диссонансами. )I<.елчевая, закусившая удила насмешка Сею<овского была месть, была досада, отражение обстоятельств, отриuателыюе раскапние в своей слабости, была мас1<ой, но никогда не была убеждением; почтительная дочь его, прllннмая за в са.мом деле эту лихоrадку мысJ1и и слов, нача:1а проповедовать воздержание от сердца, де~"1ствительное статское равнодушие к людскю1 делам и легкий эстетический эпикуризм. Это уже не ирония, а доктрина. Много смешного, нелепого, уродJiивого явлнется в нашем литературно ученом мире, мы никогда не затрагиваем этих сторон. Что за беда, если люди, не сыеnшие громко сказать слово при трех свидетелях, теперь решают публичными спорами арифl\1стические и этнографические вопросы. Что за беда, если они дают обеды со спичами какомунибудь «знаменитому иностранцу», удивленному своею знаменитостью, о которой он не подозрева.1. Что за беда, если и он, оправившись, начинает чувствовать свое величие и, 1<ак граф Нулин, радоваться, что у нас «умы уже развиваться начинают»*, и желать, чтоб мы просветились наконец. Да и в том нет беды, если напоказ перед «знаменитым путешественником» двое или трое учеников выйдут на диспут, и один, как Утешительный, говорит, что человек весь принадлежит обществу, а другой, как практический Швохнев *, уверяет, что человек принадлежит обществу- но не весь. Все это смешно, но все же лучше публично решать ученые вопросы и делать знаменитых людей для обедов, чем бояться произнесть слово при посторонних и делать обеды для «их высокопревосходительства, глубокоуважаемого, и сердечно чтимого начальника, начальника и отца». Но когда редакция жур1:ала берет перо для того, чтоб в торжественную минуту государственного покаяния, в минуту борьбы между отстаиванием неправого стяжания и отречением от застарелого преступле3.З2
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==