ная, раскованная колодница наша снова заговорит языI<ом покойного князя Шаликова и чувствованиями еще здравствующего Рафаила Зотова. Дело, по несчастию, в том, что у нас в известной высоте над уровнем житейского моря слово человеческое считается дерзостию и мысль сама по себе подозрительна. Думать и говорить (то есть приказывать) долж1ю правительство, для подданного это роскошь и ве ~ет только к пересудам дел, не касающихся до него, например, имеет ли право его без суда сажать в Петропавловскую крепость, посылать за тысячу верст, не гоr:оря причины и проч. Идеал государственного порядка и цивилизации для этой трехпервоклассной сферы, восточная сераль и прусский вахт-парад. Сераль, в которой люди, отрекаясь от своего зоологического достоинства, падают на четвереньки перед владыкой; и фрунт, в котором человек, приделанный к ружейному прикладу, унижается до восковой фигуры, и четыре тысячи ног поднимаются под тем же углом и опускаются в ту же секунду. Отсюда идет супружеская любовь к безгласному повиновению, к молчанию страха и любострастная невоздержность к застегнутым пуговицам, к форме воротника. В последней инструкции московскому ценсурному комитету сказано, что правительство считает ниже своего достоинства обращать внимание на факты, обли-· чаемые печатной rласностию. В последнее десятилетие, так обильное глупостями, я не думаю, чтоб было сказано что-нибудь глупее. Это гениально глупо. Точно будто одно благородное средство и есть узнавать истину - итuонство! То же самое относительно студентов. Цивилизующее правительство должно иметь университеты и сту_. дентов, но ему хочется, чтоб студенты были похожи на солдат в арестантских ротах. Чем раздражили студенты правительство до иезуитских экзаменов и диких исключений? - Да как же! История за историей.- Какие? В московской истории ни Беринг, ни Закревский не могли скрыть, что виновата была полиция. В харьковской - студенты не только были правы, но вели себя с благородством и тактом, 318
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==