Сверх того, вопрос об уничтожении крепостного состояния не был до нашего времени понимаем одинаю1м образом крестьянами и нашими «аболиционистаыи» *. С точки зрения либерализма и религии собственности вопрос разрешался прямо против народного смысла. После наполеоновской войны Александр освободил эстов, принадлежавших остзейскому дворянству, он им дал личную свободу без земли. Весьма вероятно, если б русские крестьяне, так мужественно дравшиеся против неприятеля, с некоторой настойчивостью потребовали освобождения, император при тогдашнем его настроении уступил бы им. Часть дворян лучше не просит, как освободить мужиков, оставя за собой землю. Что же было бы из такого освобождения? Представьте себе европейское сельское устройство с петербургским самовластием, с нашими чиновниками, с нашей земской полицией. Представьте себе двадцать миллионов пролетариев, ищущих работы на господских землях, в стране, где нет никакой законности, где все управление подкупное и дворянское, где личность ничего, а влияние все. Помещики заключили бы между собой оборонительный союз, установили бы свои цены против крестьян так, как это было в остзейских провинциях. ПоJ1иция была бы с их стороны. Общинное начало было бы поражено насмерть у вновь освобожденных, деревня потеряла бы свое коммунистическое единство, . и·в полстолетие мы перегнали бы Ирландию. Есть люди, до сих пор поддерживаю·щие пользу освобождения без земJш, освобождения в голод и бесприютность, воображая, что в этом новом пролетариате непременно разовьется революционное начало. Быть голодным и пролетарием вовсе не достаточно для того, чтоб сделаться революционером. Взвода полисменов достаточно, чтоб держать ирландцев в повиновении. Вообще пролетарий полей очень мирен, круг его понятий тесен, он слишком подавлен и сгнетен к земле, чтоб быть более нежели недовольным. Его не надобно смешивать с работником больших торговых и полити30
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==