Что же мутит, что мешает государю идти по одной доске? Самые резкие, самые печально самовластные распоряжения правительства были направлены против литературы, а теперь и против студентов. Вот что пугает, вот, стало. где опасность! Странно, больно, стыдно, но оно так! С ценсурой государь нянчитсл, я ду~1а~о, третий год, уменьшает ее, растяrIIвает, опрощает, усложнлет. Вдруг «ценсура требует весь туа.1ет!» - из каждого министерства по ценсору... Вдруг совсеы новая ценсура, в которой председатель должен быть три человека, в числе которых один обер-фор-шнейдер, один начаJ1ьник лазутчи1<ов и од11н Адлерберг *, известный в литературе только как плодовитый писатель векселей. Когда все это было сделано, государь застыдился до того, что придумал одного главного ценсора и того назвал · начальником V отделен11я собстве11но~"1 канцеллрии (слава богу, что по ту сторону III-ro) и для большей скромностн вверил это место Модесту Корфу, историографу 14 декабря*. В продолжение этого времени история «Паруса»*, историл с Огрызкой *, нелепейшие циркуляры Норова, Вяземского, Ковалевского указывают на какую-то судорожную раздражительность. Ясное дело, что журналы, что книги навлекли на себя гонение. Отрезанные от всякой возможности (отвратительным почтовым устройством книжных посылок из России) своевременно получать журналы, мы долго думали, что в России печатаются зажигательные воззвания, еретические книги Лютера и эротические сочинения Баркова. Ничуть не бывало. Получая в нонбре мартовскую, а в декабре февральскую книжку, мы все-таки малопомалу перечитали почти все. Разница с николаевским временем большая. Задавленная мысль ожила, язык воротился, человеческие мысли, интересы нашли отrо .'lосок в «Обозрениях». Все журналы без исключения п.оддерживали энергически, с увлечением главную мысль царствования - освобождение крестьян с- землею. В чем же дело?.. нельзя же было ждать, что бед317
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==