п Отлегло на сердце, мы перевели дух! Дело пошло к утру. Усмиренные опытом, укрощенные памятью, мы с умилением приветствовали зорю нового дня, занимавшуюся в России. Мы радовались не тому, 1tто он нам давал, а, как выздоравливающие после перелома болезни, радовались за право н.а надежду. На эту полосу света на родном небосклоне, усталые от всего, что нас окружало, мы смотрели без заносчивых требоваЕий, без юношеских утопий. Мы ограничивались желанием, чтобы с бедного русского народа сняли грубые железные цепи, для того чтобы развитие сделалось возможным; остальное, казалось нам, придет своим порядком - может, после нас, даже весьма вероятно, все равно, лишь бы видеть самим, что на пути нет бревен. Мысль наша, речь наша не шли дальше - освобождения крестьян. от помещиков, освобождения слова от цен.суры, освобождения суда от мрака канцелярской тайны, освобождения спины от палки и плети. Пока мы думали и говорили об этом, вышел знаменитый рескрипт к дворянству трех польских губерний. Тот, кто понимает глубину умиления и молитвы, которая заставила Канта при вести о провозглашении Французской республики обнажить голову и, поднявши глаза к небу, повторить слова Симеона Богоприимца: «Ныне отпущаеши!», тот поймет, что происходило в· душе нашей, когда мы слышали робко произнесенное государем, но все же произнесенное слово - освобождения крестьян.! Мы помолодели, мы поверили в себя, в то, что наша жизнь не r!рошла напрасно... а тут облегчение ценсуры, уничтожение позорного стеснения путешествовать, уничтожение кантонистов, военных поселений, проекты о гласности судов. Мы стали отдыхать от ненависти. Наша программа осуществлялась, и нам легко было сказать: «Ты победил, Галилеянин!» ( «Колокол», лист 9). Так побежденными мы хотели быть.. 311
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==