ных костей и пр.? Или оно само- частный случай развития, имеющий в себе общечеловеческую канву, которая сложилась и образовалась под влияниями частными, индивидуальными, вследствие известных событий, при известных элементах, при известных помехах и отклонениях. И в таком случае не странно ли нам повторять теперь всю длинную метаморфозу западной истории, зная вперед \е secret de \а comedie 1 , :го есть что со всем этим развитием, ран(} или позд110, нас также причалит к той меже, перед которой вся Европа свернула паруса и, испугавшись, гребет назад ... Я могу понять русских помещиков тридцатых годов, возnращавшихся из чужих краев, корча буржуа и фабрикантов, с умилением смотревших на французский либерализм; я еще больше понимаю поклонение к Гермаt1ии русских ученых, 1<0торые из Берлина привозили нам в сороковых годах ~ивое слово науки и тайком передавали его нам. Это было время Людовика-Филиппа, конституционной свободы, свободы мысли и преподавания. Это было при Николае, Запад становился нам дорог как запрещенный плод, как средство оппозиции ... То ли время теперь? Мы столетием отделены от него. И мы и Европа совсем не те, и мы и Европа стоим у какого-то предела, и мы и она коснулись черты, которой оканчивается том истории. Тогда западные люди не знали еще своей границы, они свой быт высокомерно принимали за идеал всех народов, они соглашались, что в нем надобно кое-что почистить, но в фонде никто не сомневался. Гегель видел в монархии на манер прусской, с ее потсдамской религией, абсолютную политическую и религиозную форму государства. А если с ним не бы.')И согласны Барбес и Годефруа Каваньяк, то это потому, что они наверное знали, что абсолютная форма государственная - это французская республика на манер 1793 года, avec un pouvoir fort! 2 1 Здесь: развязку (франц.). 2 с твердой властью! (франц.) 288
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==