рабо-rников, которые думали, что выбрасывают Шангарнье и квесторов*. С тех пор ум, пониманье отступили на столетие во всей Европе. Одичалые правительства беспрепятственно давили и гнали, заключали конкордаты, преследовали мысль; что-то 1<ровожадное снова развилось в европейских нравах, начались ненужные войны. И в третиii раз подогретые мнения либерализма, снова гонимые, стали подымать голову в репейниковом венце и делать дальние намеки о парламентскоii трибуне, о свободном книгопечатании. Зачем было выгонять Людовика-Филиппа? Он отлично уравновешивал своим безменом свободу и рабство, революцию и консерватизм. Я не говорю, чтоб формы Июльской монархии были особенно хороши, но они были лучшие формы, до которых Франщrя доросла. Людовик-Филипп служил фонтанелью, оттягивающей в себя четверную ненависть легит11мистов, бонапартистов, республиканцев и социалистов. Как только мартингал I коро.,евской власти бы., снят, партии вцепи.ТJись друг другу в волосы. Монархическая власть вообще выражает меру народного несовершеннолетия, меру народной неспособности к самоуправлению; к ка1<ой же подаче всеобщих голосов была готова Франция? Она была готова к деспотизму, он и явился под фирмой Бонапарта. Но как бы то ни было, одна из главных побед - победа над социализмом - была сделана, об нем перестали говорить. «Не далее!» - с1<азал западный ·ум и остановился, так, как некогда он уже останавливался по приказу Лютера и Кальвина. Может, предел был практически необходим, но он необыкновенно кастрировал вольный пол~т мысли, сузил взгляд и лишил способности понимать все выходящее из пределов старого порядка вещей. Один страх попасть в социальные идеи сам по себе заставляет теперь осматриваться, сжиматься, оговариваться, и это тем труднее, что социальные идеи, как неминуемый силлогизм либеральных посылок, стоят на каждом логическом шагу вперед. 1 хлястик, привесок (от франц. martingale). 283,
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==