судьями и сен-симонистами ничего не было общего. Они отвергали весь существующий порядок. «Да как же это,- говорили не только судьи, но и либералы,- разве наша цивилизация рядом с своими недостатками ничего не выработала прочного, дельного, кроме ворот, которыми из нее выходят? .. Что же станется со всем этим миром богатства, просвещения, искусств, промышлен1юсти, свободных учреждений?» И борьба ассизов сделалась общественной борьбой*. Либерализм, ополчаясь против социализма, с самого начала громко возвестил миру, что он идет на защиту цивилизации, против новых варваров. Чего же так пспугалось государство - этих блудных сынов образования, осмелившихся слабыми ру1<ами покачнуть столпы векового здания? Того, что все столпы и своды, дворцы и академии были построены на корабельной палубе, отделенные досками от бездонной, дремлющей пропасти, от пропасти пролетариата и голода, изнуряющей работы и недостаточного вознаграждения за нее. Борьба продолжалась бы, вероятно, долго. Но после пятнадцатилетнего застоя дела пошли быстро. Прогнали возможн.ого Людовика-Филиппа, провозгласили невозможную республику и невозможный suffrage uпiversel. Груша была зрела для гниения. Спор перешел из книг и журналов на площадь. «Варвары» были побеждены, «цивилизация» была спасена; Сенар от ее имени благодарил Каваньяка *. Свобода, равенство и братство были обеспечены! Но вот что странно - с этой победой что-то убыло, I<акой-то нерв был перерезан. Республика стала бессмысленна, народ равнодушен к ней, и от падения до падения Франция упала по горло в Наполеона и успокоилась в нем. Что же случилось? Варвары были побеждены, цивилизация торжествовала, а между тем - то будто Франции было стыдно, то будто на совести что-то неловко. Социальные идеи скрылись, взошли внутрь, и рядом с тем, как насмех, нелепость республики обличилась до того, что одной темной ночью президент ее послал квартального взять ее за шиворот и выбросить вон *. Он ее и выбросил при хохоте 282
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==