11 С того дня, когда невозможность величайшей утопии, когда-либо волновавшей дух человеческиii, обличилась, когда усталый народ и от1шпевшие партии поняли, что из монархической Франuии нелегко создать, даже с помошыо гильотины, демократическую республику, основанную на разуме, равенстве и братстве, и все стремилось взойти в покойное русло, то есть найти себе господина, который бы снял на свои плечи бремя самоуправления; с того самого дня поднялся голос протеста, говоривший, что революция не удалась не потому, что она сбилась с своих начал, а что она сбилась с ннх потому, что из ее начал не выведешь нового общественного устройства, сообразного с потребностями разума. Рево.11юция отвечала на дерзкий протест ржавым топором, уже выходившим из употребления. Человек был убит, голос остался, и 1~ной раз его слышали издали, лаже во времена нравственной прострации всеобщей бойни «периода славы», потом погромче во времена Лазарева вос1<ресения Бурбонов* и, наконец, очень громко, когда за прилавок Франции сел смышJ1еный хозяин Людовик-Филипп. В процессе улицы Menilmontant * люди увидели в первый раз, после Плиния и Тертуллиана, небольшую кучку сектаторов, отвергавших не то или другое учреждение, не ту или другую форму правительства, но все современное общественное устройство, и притом не одно австрийское, не одно папское, а с· тем вместе и все либерально-конституuионное короля-гражданина* и хартии, «сделавшейся правдой»*. Государство должно было их преследовать, это был r:юпрос на жизнь и смерть, и не одно государство опрокинулось на них, но и общественное мнение, руководимое либеральной буржуазией. Тут не было места для взаимных уступок, не на чем было примириться; между католиком и кальвинистом, между легитимистом и якобинцем, при всей их противуположности, были общие данные, общие истины, были идолы, которым поклонялись те и другие, святыни, чтимые ими обоими. Между 281
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==