сделаться консервативным самодержавием и не можеr. Ее постоянно преследует какое-то беспокойстnо, какоето желание перемен, оно чувствует, что у него под руками огромные формы без содержания, что оно не нашло истинного слова, на котором бы оно легло опочить, I<ак некогда Бурбоны и Габсбурrский дом. И вот почему рядом за заплесневшим от застоя австриikким правительством Петербург постоянно ломает, передвигает и сам мешает покою. Покой в России только внизу, тольI<о в крестьянсI<ой Руси. Ни ее молчаливая страдательность, ни барабанный бой и скрып перьев, тресI< и шум правительства не могли удовлетворять. И вот мало-помалу развивалась третья сила, котороii у вас совсем не знают,- наша оппозиuио11ная литература. Русская литература была в пос.r~еднее вре~,,я постоянно или пошлая или оппозиционная, рабская лесть или беспощадная критика, ни на чем не останавливающаяся. Не ошибитесь, я слово 01~поз1щиоююс употребил не в том смысле, в котором его употребляли во Франuии, когда там еще была оппозиция. Совсем нет. Французская оппозиция, во время Реставрации 1: Людовика-Филиппа, стояла на пьедестале; сильная сочувствием всего образованного, еще больше сильная собственным сознанием своего нравственного превосходства над правительством, она себя считала наследником и продо.11жителем великого народа, великого предан11я, 1789-94, великой армии, Вольтера, Республики и Аустерлиuа. Оппозиционная мысль, которая стала пробиваться в ру,скоi'! литературе, скорее была похожа на угрызение совести; недовольство собою было на первом плане. Ей в сущности казалось, что не nся вина на правительстве, а что доля ее, и притом большая, лежит на нашей жизни,- она бросилась на ее разбор. Здоровые, Jlесные зерна, попавшиеся не на родную почву, а на тощие, наносные пески, прибитые волнами Балтийского моря и засыпавшие наш чернозем, вырастили горькие и едкие плоды. 221
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==