Судорожная реакция, господствующая теперь в Европе, старые власти, пришедшие вновь в силу, яснее всего показывают, как страшно близка Европа к этой 1<атастрофе. Реакция эта - тоска перед землетрясением, страх перед неизвестным, трепет перед шагом, за которым нет возврата. Так боялись некогда эмигранты, когда они бросались на песчаный берег и навзрыд плакали, прежде чем поставить ногу на колебJ1ющуюся доску, которая должна была оторвать их от всего прошедшего и через пропасти, через бури переnести в новый свет. С тех пор как языческий мир, истощенный величием, изживший все, что лежало в его эллино-римской идее, отрекся от всех благ и просил крещения в другую жизнь, ничего подобного не бывало! Голос, испугавший тогда, опять слышится и опять говорит: «Брось все и иди за мной!» И снова стоит в раздумье богатый Никодим и, против своего сердца, становится консерватором. Жертва, которую требовало христианство от античного мира, была мала в сравнении с той, которая потребуется теперь; христианство за землю давал() 11ебо, за Олимп - Голгофу, за бессмысленный рок - сознательный промысел, за потерю временного богатства - вечную радость. У нового света, толкущегося в двери, нет неба, нет рая, в нем может выиграть только тот, кому нечего терять. Еще полвека тому назад, в двадцатых и даже тридцатых годах, стол западной цивилизации ломился от богатства. Старик Гёте председательствовал за ни;1.1, Гегель оканчивал свои лекции, трехцветная Франция, в костюме 1789 года, сажала на трон короля-гражданина * и пела беранжеровские песни. Политическая экономия, хартия теперь правда*, абсолютная философия, развитие промышленности, вера в прогресс, любовь к человечеству, надежда на республику ... казалось, западный мир поюнел было и рвался вперед; политики и доктринеры радовались - до каких-де просвещенных веков мы дожили. Но все изменилось с удивительной быстротой. Старый гуляка, «der alte Zecher», бросил свой кубок в 216
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==