водимо к речи, пользоваться тем правом, которого у нас не отнимал сам Николай,- правом молчания. Но только что я принял это решение, пришло ваше письмо . . Уже то самое, что оно пришло из Польши, придает ему большую важность. Сверх того, в нем видна такая обдуманность, такая завершенная, замкнутая мысль, такое энергичЕ>ское убеждение, что я сче.л долгом своим сказать, почему я его не помещаю в «Колоколе». Не помещаю я его за его тон. Не за его тон со мною, совсем напротив, вы слишком nысоко поставили мои труды, мне остается вас много и много благодарить за все ваши отзывы. Но не обо мне речь, о себе я помещал самые заносчивые письма. Нет, я не печатаю вашего письма за тон, с которым вы говорите о России и русских. Отрицайте все, что я утверждаю, отрицайте новую силу, входящую Россией в историю, разрушайте одну за другой наши надежды ... что хотите, это будет мнение, мы об этом будем спорить; говорите о страшной гангрене рабства и воровства, о грабеже, превращенном в администрацию, о подлом уничижении, принимаемом за обязательную нравственность, о китаизме чинопочитания, о богопочитании царя - я сейчас все это помещу, хотя и трудно вам больше сказать об этом, чем мы говорим. Но я не могу по совести допустить гуртовых обвинений, падающих на целый народ, ничего не доказывающих, кроме раздражения. В заключении моего второго письма о России и Польше (34 лист «Колокола») я сказал: «Если Польша хочет иного решения, да будет на то воля ее. Но, разрывая семью, пусть она короче узнает Русь, Русь не служащую, не мундирную, а Русь, пашущую землю, притесненную мундиром, Русь мыслящую и едва начинающую высказываться. Тогда она оставит нас без горьких слов. Оскорбление народа, с которым она так долго боролась и который имел такое тяжелое и продолжительное влияние на ее судьбы, отбросит на нее самоё темную тень». Я действительно не понимаю, какая цель в том, 199
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==