цей, что те, «ветхие деньми», с своим богатством и с свонми рубцами, с шевронами на руках и с исстрелянными, в последние три века, знаменами, покрытые славою, ндут на отдых, а Россия только что вступает на плац, на народное место истории. Самое имя России - 0110 начинает повторяться в Европе вместе с именем Америки. Россия, кроме закраин своих, представляет сплошное единство, сходное по крови, по языку; по духу. Каждый русский сознает себя частью всей державы, сознает родство свое со всем народонаселением, воспитаннь:м в тоl\1 же сельском быту, с своим общин11ым порядком и разделением полей. Оттого-то, где бы русский ни жил в огромных пространствах между Балтико~'i и Тихим океаном, он прислушивается, когда враги переходят русскую границу, и готов идти на помощь Москве, так, как шел в 1612 и в 1812 годах. Но что он считает своей границей? Вас, кажется, этот вопрос очень занимает. Действительно, я об нем никогда нс говорил, но совсем не из боязни русских патриотов. Я их не больше боюсь, как патриотов вообще, а патриотов вообще боюсь потому, что их своекорыстный эгоизм за целое племя всегда готов на неправое стяжание, и их любовь к своим - слишком сбивается на ненависть ко всем другим. Развитой человек может любить по сердцу, по уму, по привычке свою родину, СJJужить ей, умереть за нее, но патриотом не может быть. Христианство восемнадцать веков тому назад стало полоть эту языческую добродетель и ничего не сделало, потому что обращало людей к другой родине, совсем не существующей, то есть существующей на небе. Ее выполет социализм снятием земных границ. От этого люди еще далеки (и мы с вами хлопочем еще об их обозначении!). Что касается до главного вопроса, до самобытности Польши, он решен самим языком; ни один русский крестьянин не считает Польшу Россией. Вся Русь говорит: «в Польшу», «из Польши». Но где черта, за которой оканчивается Русь и начинается Польша? Это определить труднее, но не из патриотизма, а из того, 192
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==