что я нахожусь в другом отношении к Александру II, чем был к Николаю. Вы думаете, что я переменился; нет, не я переменился, а Николай, именно тем, что умер. Как же я могу относиться к Александру II, который никого не казнил, никого не ссылал в каторжную работу за мнения, не брал Варшавы, не мстил Польше десятки лет, не губил русских университетов и русской литературы, так, 1<ак относился к Николаю? Такой упорной неподвижности вы не можете предпоJrожить в живом человеке, у которого мозг не поражен мономанией. И это не все. Александр 11, и никто иной, поднял крик «освобождения крестьян», и я еще раз повторяю: если он ничего не сделает, если этот вопрос и его решение ускользнут из неловких его рук, то и тогда имя его останется в истории наряду с венценосцами-рефоrматорами. Откровенно ли он хочет освобождения? Я не знаю, и еще больше - мне до этого дела нет. Это интересно как психический студиум его личности - не больше. Речи Александра II, особенно речь к московскому дворянству, показывают, что он понимает неотлагаемую необходимость этой меры, и если Александр нехотя освободит крестьян, так, как Николай всю жизнь хотел (как нынче стали уверять) их освободить и не освободил, то я предпочитаю такую неоткровенность. Понимать необходимость реформы и не противиться ей - это все, что можно требовать от правительства, остальное мы должны сами сделать, если хотим, чтоб было xopoiuo сделано. Но Александр 11 по своему чину должен быть отлучен нами ... неужели это не так же смешно, как считать, по легитимистским иезуитским учебникам, революцию 1789 за мятеж, Робеспьера за разбойника с большой дороги, якобинцев за шайку воров? Я знаю, что с религией демократии не совместно говорить что-нибудь о венценосцах, кроме зла; признаюсь вам, что мне религия демократии так же не по сердцу, как религия пана Фиалковского и как религиr: «воссоединенного» Симашки. Демократическое православие так же не дает воли уму и жмет его, как киево- /88
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==