nочти нет nрямоrе участия в текущих делах - это доля нас, будничных работников. Чем тяжеле и мертвее настоящее, тем сильнее стремление отрешиться от него и подняться на алгебраическую высоту теории. Германия в своей гражданской ничтожности шла дальше всех стран в философии права и, сама не имея истории, являлась как пробужденная совесть других народов. Таково бьто для двух поколений России царствование Николая. Государственная фура, управляемая им, заехала по ступицу в снег, обледеневшие колесы перестали вертеться; сколько он ни бил своих кляч, фура не шла. Он думал, что поможет делу террором. Писать было запрещено, путешествовать запрещеnо, можно было думать, и люди стали думать. Мысль русская в эту темную годину страшно развилась, и если вы сравнJdте тайное веяние ее, ее бесстрашную логии:у, не бледнеющую ни перед каким последствием, с юным, благо• родным и чисто французским направлением литературы за двадцать пять лет, вы увидите это ясно. Отголосок нового направления вы могли заметить и в моих книгах. Я ссылаюсь l'!a них только потому, что в них проще высказано то, что у нас печата.1Iось намеками и полусловами. Но вот фура, с несколько обитыми сторонами, снова двинулась; явным образом наступило другое время, потянуло иным воздухом. Задача человека, желающего участвовать в новом движении, становится другая, она становится специальнее. Мало знать станцию, к которой мы едем, надо определить, которую версту по пути к ней мы проделываем и какие рытвины и мосты именно на этой версте. Наше положение изменилось, иные вопросы нас занимают, и занимают исключительно. Вместо «предисловий, программ и эпиграфов» мы вошли в текст. «Есть время камни собирати,- говорит Соломон,- и есть время камни метати». А ведь для того, кто хочет воевать пращой, это не два дела, а два .момента одного и того же дела. Я убежден, что с Крымской войны Россия входит в новую эпоху развития, что, расставаясь с трудными И2
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==