слогом, который необычайно усиливает впечатление от этого поэтически написанного обвинительного акта крепостничеству. Но Тургенев не остановился на мученической доле 1<рестьянина: он не побоялся заглянуть и в затхJ1ую каморку крепост11ого слуги, где существует одно лишь утешение - водка. )К:изнь этого русского дяди Тома он 11Зобразил с таким художественным чувством меры, что сумел даже проскользнуть сквозь двойную цензуру, и все же он заставляет нас дрожать от бешенства при nиде этого душераздирающего нечеловеческого страдания, под бременем которсго падало одно поколение за другим, в полной без11адежност11, не только с оскорбленной душой, но и с искалеченным телом. Русские крепостные и вольноотпущенные не забудут имена Турге11ева и Григоровича. В наши дни, накануне освобождения, при более мягком режиме, против 1<репостного права проповедуют многие, но Тургенев и Григорович, как писатели, как художники, делали это в страшное царствование Николая. Уезжая из России, я был мaJIO знаком с произведениями Григоровича; он был тогда одним из молодых авторов, только что nыступивших в печати. В Неаполе, в 1848 году, я впервые прочел «Антона Горемыку», простую историю крестьянина, которого преследует управляющий за то, что он под диктовку других крестьян написал помещику жалобу на этого управляющего. Это «memeпto patriam» 1 было особенно мучительно в дни ре·волюционного подъема в Италии, под ласковым дыханием Средиземного моря. Я чувствовал угрызения совести; мне было стыдно находиться там, где я находился. Крепостной мужик, преждевременно состарившийся, бедный, добрый, кроткий, ни в чем не повинный и все же бредущий в кандалах в Сибирь, неотступно преследовал мое воображение, когда я жил среди чудесного народа Италии. Переведенный вами роман знаменует новую фазу народной поэзии. Течение снизу одержало победу. Владелец деревни, управляющий, грабитель-судья, убийца1 помни о родине ( лат.). /32
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==