не попадется ему на дороге полицмейстер, судья, его жена или дочь - тогда все меняется: Гоголь срывает с них человеческую личину и с исступленным и горьким смехом подвергает их пытке публичного позора. Между тем как образованное меньшинство краснело от стыда, узнавая себя в чертах Хлестакова и Ноздрева, между тем как оно все более и более гнушалось средой, в которую было заброшено,- издали, снизу донесся другой голос, точно голос утешения; простые звуки, порою жалобные, но без малейшей иронµи, звуки, исполненные наивной, весенней свежести. Они походили на зеленую травку, пробивающуюся из-под снега, когда он тает на весеннем солнце. В этих звуках не было фальши. Это не маскарадный костюм аристократической музы, нарядившейся из кокетства крестьянкою; то были песни молодого простого прасола из Воронежа, который, верхом сопровождая в степях свои гурты, пел от грусти и скуки о жизни народа и о своих страданиях. Его теснил суровый отец, теснила грубая родня, он нежно любил бедную служанку, которая вела в их доме хозяйство и которую из-за него прогнали. В песнях Кольцова открывался другой мир -- грустный, горестный и отнюдь не смешной, скорее неописуемо трогательный в своей наивной, естественной простоте, в своей смиренной нищете. Россия забытая, Россия бедняков, мужиков наконец подавала здесь голос; та_ Россия, перед которой останавливалась порой ирония Гоголя, и Гоголь из палача превращался в веселого, дружелюбного гостя. Итак, наступило время, когда Золушка вошла в баJ1ы1ый зал. Течение снизу стало брать верх. Цивилизованная Россия начала, наконец, как бог у Беранже * смотреть с любопытством на лежащий внизу мир, который роился на полях и работал: «Смотрите-ка, ведь они больше похожи на людей, чем мы думали! Удивительно!» Это было действительно великое открытие! Весьма любопытно, что единственная партия, именующая себя национальною по преимуществу, а 130
RkJQdWJsaXNoZXIy MTExMDY2NQ==